Светлый праздник Пасхи напоминает нам: жизнь сильнее смерти, а свет есть даже в самой кромешной тьме. Надо только уметь его хранить. Именно этой верой живёт Сергей Агрест — священник, муж, отец троих детей. 14 августа 2024 года в его семье всё изменилось: сын получил открытую черепно-мозговую травму. Сегодня Сергей служит в храме преподобного Серафима Саровского в Старом Петергофе, поддерживает других и при этом называет себя счастливым человеком.
Как вера помогает проходить через боль, что помогает держаться, и почему любовь со временем становится только крепче — читайте в нашем интервью.
— Вы помните тот день? — Я был дома. Мы всей семьёй ужинали на кухне, и из окна увидели что произошло. Именно поэтому мы смогли так быстро вызвать скорую и принять необходимые меры. Когда я приехал в реанимацию вслед за скорой — первое, что услышал: «Вряд ли доживет до утра. Пора прощаться». Я попрощался. Весь следующий день мы просто ждали звонка, и мне до сих пор кажется, что это время тянулось вечно. Наконец, позвонил заведующий и сказал: ситуация тяжёлая, но не безнадежная. Через неделю сообщили, что, судя по всему, мальчишка выживет, но останется на ИВЛ. Еще через неделю Марк задышал самостоятельно и больше к аппарату не возвращался. Месяц комы в реанимации. Месяц на отделении нейрохирургии, где никаких оперативных вмешательств не потребовалось. Отметили четвертый день рождения с галстуком на трахеотомической трубке. Три недели в паллиативном отделении. И, наконец-то, Дом…
— Дети – удивительны… — Да, и они намного сильнее, чем мы с вами думаем.
— Как вы справились? — Верил в то, что жизнь продолжается, и мы останемся рядом в любом случае. Когда заведующий говорил моему отцу про «останется овощем» и все прочее, отец тогда хорошо сказал: «Кого вы нам отдадите, того и будем любить». И я, когда общался с врачами, озвучил примерно то же самое: умереть он всегда успеет. Раз выжил — с тем и работаем, того и любим.
Сейчас Марка уже давно не узнают врачи, которые видели его в первой больнице: мы уходим от лежачего образа жизни — у нас появились коляска и вертикализатор. Попрощались с трубкой в горле. Слезли с противосудорожных и сердечных препаратов, прописанных пожизненно, и все чаще ловим на себе осознанный взгляд нашего малыша. Безумно радуемся выполнению простейших просьб, таких как «высунь язык» и «открой ротик». Стараемся гулять и возвращать Марка к обычной жизни. Такой обычной для нас, и такой забытой для него. Но впереди еще долгий путь.
— Что сейчас говорят медики? — Говорят, что мозг очень пластичная штука, а у маленьких – особенно. В данный момент невозможно определить, что там сохранено, а что утрачено – может, мы дошли до потолка восстановления. А может, Марк пойдёт в школу. В любом случае – мы верим, что Господь с нами.
— Вы продолжаете служить, поддерживать тех, кому непросто, открыты к миру и к диалогу. А кто поддерживает вас? — Жена. Знакомые меня часто спрашивают: как с Дашей? Как вы после всего этого живете? Нормально живем, как и раньше. Работаем, растим детей, стараемся радоваться каждому дню, насколько это возможно.
— Поделитесь, пожалуйста, как вам это удаётся? — Наверное, все дело в том, что мы на всех этапах были вместе: все обсуждали, поддерживали друг друга, ездили к Марку, проживали каждую минуту. Общая беда сближает людей, но бывает и наоборот – мы смогли этого избежать.
Конечно, иногда накрывает. Сидишь, ревешь. Но ничего – таков путь.
Мне как-то предлагали сходить к психотерапевту, проработать травму, но я подумал и отказался.
— Вас что-то смутило? — Я прекрасно понимал, что большей поддержки, чем от супруги, я бы не получил.
— Мы часто спрашиваем у Бога – за что? Ты же меня любишь, тогда почему все так? Есть этому какое-то объяснение с точки зрения религии? — То, что мы называем любовью и то, что имеет в виду Бог, когда говорит, что любит – может не совпадать, и это нормально. Для нас любовь – это что-то очень светлое, хорошее и приятное, по крайней мере, для меня. Но мы забываем, что любовь может быть и строга, и достаточно сбивать с ног. Знаете, я давно для себя понял: не всё, что происходит в мире, можно оценивать как «плохое» или «хорошее» в нравственном смысле. Катастрофа, природный катаклизм, унесший жизни — это плохо для нас, больно и страшно. Но это не имеет нравственной категории.
— Получается, что бы ни происходило в нашей жизни – это любовь Бога? — Да. Это сложно осмыслить, но мне повезло: я размышлял об этом задолго до случившегося. Скажем так, это часть моей убежденности. Я уверен, что Бог - он наш отец. Это держит от того, чтобы обвинять Его в чем либо, в случившемся с сыном в частности. Хотя я считаю, что на Него иногда можно и поругаться, и пообвинять. Ну как дети дуются на родителей. И ведь от всего сердца! Но любящий родитель может эту несправедливую обиду спокойно перенести.
— Вы говорите, что не ищете ответа на вопрос «за что?». Но как тогда быть с той болью и несправедливостью, которые вы видите каждый день? — Немного помогает, наверное, понимание того, что наша жизнь — как мы ее знаем, эти 70–80 лет (ну или, как бывает с нашими детками, гораздо меньше) — это всё равно что беременность по отношению к жизни вечной. А я в неё верю. Здесь, на земле, много боли, несправедливости, ужасных несчастных случайностей.
Но в вечности, там, после смерти, всё это обернется радостью. Никто не знает как — я тоже. Но без этого смысла нет просто. А Бог не может быть бессмысленным.
— Я всегда в конце разговора задаю родителям один и тот же вопрос. Что бы вы пожелали тем семьям, где ребенок тяжело и неизлечимо болен? — Продолжать любить, а что еще делать.
«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной» Пс. 22:4